А.А. ФЕТ (1820–1892)

В 1880-е гг. русская поэзия развивалась под знаком окончательного породнения романтизма и «чистого искусства». Это станет самым характерным явлением «фетовского» периода (конец 1870-х – начало 1890-х гг.), когда влияние его будет наиболее сильным и значимым. Именно в творчестве Фета гармонично сливаются романтизм и эстетика «чистого искусства», что породило ту музыку стиха, которая предвосхищает художественные открытия поэтического символизма.

Жизненный путь Фета начался с сурового испытания. Мать его, Каролина Шарлотта Фёт, в 1820 г. уехала из Германии с отставным ротмистром, помещиком А.Н. Шеншиным. Вскоре родился Афанасий, которого АН. Шеншин усыновляет. Отец Шарлотты Карл Беккер пишет гневное письмо, из которого ясно: отец будущего поэта не Шеншин, а Иоганн Фёт – чиновник, служивший в суде г. Дармштадта. Всё это впоследствии признает и сам Фет и в несколько мифологизированном виде (отца представил учёным и адвокатом) изложит в письме к своей невесте М.П. Боткиной, которая затем станет его женой. По этим причинам в январе 1835 г. Орловская духовная консистория отлучила Афанасия от рода Шеншиных. Отнята была и фамилия. В 14 лет он становится гессендармштадским подданным и получает фамилию настоящего отца. Всё случившееся Фет пережил как трагедию, как несправедливый удар судьбы. Он ставит себе цель вернуться в дворянское лоно Шеншиных и с фанатическим упорством добивается её: с 1873 г. Фет по разрешению Александра II опять становится Шеншиным.

С 1835 по 1837 г. Фет учился в немецком пансионе Крюммера в г. Верро; он увлечённо занимается классической филологией и начинает писать стихи. Увлечение филологией приводит Фета на словесное отделение философского факультета Московского университета, который он окончил в июне 1844 г. В университетские годы Фет изучает историю мировой литературы, штудирует трактаты Шеллинга и Гегеля и продолжает писать пантеон», а с 1842 г. стихи Фета регулярно появляются на страницах журналов «Москвитянин» и «Отечественные записки». Творческий дебют оказался успешным. Профессор Московского университета С.П. Шевырёв, редактор «Москвитянина», часто принимает Фета у себя дома, добрыми советами поддерживая молодого поэта. С большой симпатией к дарованию Фета отнёсся прозаик и драматург М. П. Погодин, в пансионе которого Фет пробыл весь 1838 г. Затем следует знакомство с критиком В.П. Боткиным, который содействовал публикации стихотворений Фета в «Отечественных записках». Н.В. Гоголь и В.Г. Белинский одобрительно отзываются о стихах молодого поэта. С 1838 г. начинается дружба его с Аполлоном Григорьевым, в доме родителей которого Фет жил в студенческие годы. Как философ и поэт Григорьев сильно повлиял на Фета. Романсное начало в лирике Фета формируется под воздействием романтической поэзии Григорьева.

У Фета появляется великолепная возможность для литературного самоутверждения, но он предпочитает поступить на военную службу, чтобы вернуть дворянское звание. По данным «Летописи жизни А.А. Фета», составленной Г.П. Блоком, в 1845 г. Фет начинает службу унтер-офицером в кирасирском полку, находившемся в Херсонской губернии. Поэт с трудом входит в армейскую среду, но ради своей цели он готов выдержать любое испытание. Военную службу он подчиняет тренировке воли и выработке непоколебимого упорства «к мгновенному достижению цели кратчайшим путем». Это соответствует жизненной философии Фета, где главное – забота о будущем: «Я всегда держался убеждения, что надо разметить путь перед собою, а не за собою, и потому в жизни всегда заботило меня будущее, а не прошедшее, которого изменить нельзя».

Движение к цели по «размеченному» пути потребовало от Фета ещё одной жертвы. Полюбив Марию Лазич (они встретились осенью 1848 г.), Фет, однако, решает расстаться с возлюбленной, испугавшись житейских трудностей: Мария – бесприданница, а сам он был весьма стеснён в средствах. В браке он видит и существенное препятствие в продвижении по службе.

Как раз в это время Фет, уже офицер, добивается самых значительных успехов. Живя для будущего, поэт ещё раз приносит в жертву настоящее.

Фет не подозревает, что после смерти Марии (1850 г.), когда он достигнет Всех высот благополучия (дворянин, камергер, крупный помещик), произойдёт непредвиденное: он станет рваться из счастливого настоящего в прошлое, в котором навсегда осталась его возлюбленная. Преодолевая эту мучительную раздвоенность, Фет создаёт цикл исповедальных стихотворений, посвящённых Марии, куда уже традиционно относят такие стихи разных лет, как «В душе, измученной годами…», «Ты отстрадала, я ещё страдаю…», «Не вижу ни красы души твоей нетленной…», «Солнца луч промеж лип был и жгуч и высок…», «Долго снились мне вопли рыданий твоих…».

Сюда же примыкает исповедальный фрагмент поэмы «Сон поручика Лосева» (1856), где поэт признаётся в самом сокровенном: «Ты, дней моих минувших благодать, / Тень, пред которой я благоговею». Определяющая тональность цикла – трагическая. Не избежал Фет и сурового самоосуждения: он изображает себя «палачом», убившим Марию и своё собственное счастье. В раннем цикле «К Офелии» (1842–1847), хотя здесь другой женский прототип, поэт как бы предвосхитил всё то, что произойдёт с ним и Марией. «Офелия гибла и пела» – это символизирует трагическую судьбу Марии; другая же метафора («И многое с песнями канет / Мне в душу на тёмное дно») становится прологом его собственной духовной драмы.

Трагизм стихотворений о Марии усиливается ещё и влиянием «денисьевского» цикла Ф.И. Тютчева, поэзию которого Фет воспринимал как высшее откровение творческого духа (статья «О стихотворениях Ф. Тютчева» и лирические послания Тютчеву). Фет искал пути сближения со своим поэтическим божеством и нашел: их духовно породнило страдание. Фет был одним из немногих, кто видел Тютчева в дни скорби, когда тот оплакивал смерть Елены Денисьевой. Как только он увидел «изнемогающее лицо» Тютчева, то сразу ощутил: страдания Тютчева – это и его страдания. Автобиографизм Фета органично слился в цикле с духовной биографией Тютчева.

Встреча с Марией отразилась в поэзии Фета, а вот армейский быт не оставил следа, хотя он продолжал служить вплоть до 1858 г. В 1853 г. он добивается перевода в уланский полк, который располагался в Новгородской губернии, сравнительно недалеко от Петербурга. Теперь, часто бывая в Петербурге, Фет вновь возвращается в литературный мир; сближается с писателями и поэтами, сотрудничавшими в журнале «Современник». Его поддерживает И.С. Тургенев, а Н.А. Некрасов включает в число постоянных авторов «Современника». Но в 1859 г. Фет перестает сотрудничать в некрасовском журнале.

К этому времени определилась общественная и эстетическая позиция Фета, которая противоречила революционно-демократической идеологии. Поэт сознательно уходит от борьбы и всех «гражданских» вопросов, в этом отношении он был категоричен. Через тридцать лет в авторском предисловии к третьему выпуску «Вечерних огней» (1889) Фет напишет: «Мы, если припомните, постоянно искали в поэзий единственного убежища от всяческих житейских скорбей, в том числе и гражданских».

Заботясь больше об устройстве собственной жизни, Фет в 1860 г. покупает имение Степановка в Мценском уезде Орловской губернии и начинает создавать помещичье хозяйство. Революционно-демократическая критика осуждает его за чрезмерное проявление социального эгоизма. Особенно настойчив был в этом отношении М.Е. Салтыков-Щедрин, писавший в хронике «Наша общественная жизнь» в апреле 1863 г.: «Вместе с людьми, спрятавшимися в земные расселины, и г. Фет скрылся в деревню. Там, на досуге, он отчасти пишет романсы, отчасти человеконенавистничает; сперва напишет романс, потом почеловеконенавистничает, потом опять напишет романс и опять почеловеконенавистничает». Столь же резкими были выпады против Фета Д.И. Писарева и В.А. Зайцева, а Д.Д. Минаев создаёт его сатирический образ как прижимистого помещика: «Во время оно / Мы не знавали этих бед / И на работника Семёна / Тогда не жаловался Фет». Но даже суровая критика не может остановить Фета. Он продолжает укрупнять своё хозяйство, переехав в 1877 г. в купленное им имение Воробьёвка, которое находилось в Щигробском уезде Курской губернии. Почти безвыездно живёт Фет в Воробьёвке по 1881 г., а затем, приобретя дом в Москве, проводит там весну и лето. Круг замкнулся: Фет достиг всего того, к чему он стремился с молодых лет в противоборстве с судьбой.

Прагматизм Фета имел и другую направленность. Его творчество знаменует новый этап в развитии русской романтической эстетики. На этом этапе поэтическая возвышенность в сочетании с откровенным прагматизмом характерна для романтического жизнетворчества. Прагматизм Фета был обусловлен не только заботой о себе самом, но и о своей Музе. К нему рано пришло понимание того, что романтический поэт беззащитен перед миром и должен сам разумно устроить свою судьбу. По мысли Фета, велик тот поэт, который ради свободного общения со своей Музой нашёл прочную защиту от мира. Он убеждён, что создание своего прочного мира (для него это устройство имений в Степановке и Воробьёвке) – тоже творческая задача: «Насколько в деле свободных искусств я мало ценю разум в сравнении с бессознательным инстинктом (вдохновением), пружины которого для нас скрыты… настолько в практической жизни требую разумных оснований, подкрепляемых опытом». Только так поэт-романтик может завоевать творческую свободу.

Фет признавался, что его упорный прагматизм давал возможность «хотя бы на мгновение вздохнуть чистым и свободным воздухом поэзии». Не случайно во всех стихотворениях Фета, посвящённых Музе, декларируется идея независимости. Фет даже решается сравнить своё поэтическое слово с «божественной властью» («Муза», 1887). Его дуализм (поэт-прагматик) и есть проявление романтической свободы. У Фета, как у всякого поэта-романтика, жизнь и творчество образуют единый художественный мир. В центре фетовского мира образ поэта-творца, созданный в стихотворении «Не тем, Господь, могуч, непостижим…» (1879):

Нет, Ты могуч и мне непостижим
Тем, что я сам, бессильный и мгновенный,
Ношу в груди, как оный серафим,
Огонь сильней и ярче всей вселенной.

живёт Фет в Воробьёвке по 1881 г., а затем, приобретя дом в Москве, проводит там весну и лето. Круг замкнулся: Фет достиг всего того, к чему он стремился с молодых лет в противоборстве с судьбой.

Прагматизм Фета имел и другую направленность. Его творчество знаменует новый этап в развитии русской романтической эстетики. На этом этапе поэтическая возвышенность в сочетании с откровенным прагматизмом характерна для романтического жизнетворчества. Прагматизм Фета был обусловлен не только заботой о себе самом, но и о своей Музе. К нему рано пришло понимание того, что романтический поэт беззащитен перед миром и должен сам разумно устроить свою судьбу. По мысли Фета, велик тот поэт, который ради свободного общения со своей Музой нашёл прочную защиту от мира. Он убеждён, что создание своего прочного мира (для него это устройство имений в Степановке и Воробьёвке) – тоже творческая задача; «Насколько в деле свободных искусств я мало ценю разум в сравнении с бессознательным инстинктом (вдохновением), пружины которого для нас скрыты… настолько в практической жизни требую разумных оснований, подкрепляемых опытом». Только так поэт-романтик может завоевать творческую свободу.

Фет признавался, что его упорный прагматизм давал возможность «хотя бы на мгновение вздохнуть чистым и свободным воздухом поэзии». Не случайно во всех стихотворениях Фета, посвящённых Музе, декларируется идея независимости. Фет даже решается сравнить своё поэтическое слово с «божественной властью» («Муза», 1887). Его дуализм (поэт-прагматик) и есть проявление романтической свободы. У Фета, как у всякого поэта-романтика, жизнь и творчество образуют единый художественный мир. В центре фетовского мира образ поэта-творца, созданный в стихотворении «Не тем, Господь, могуч, непостижим…» (1879):

Нет, Ты могуч и мне непостижим
Тем, что я сам, бессильный и мгновенный,
Ношу в груди, как оный серафим,
Огонь сильней и ярче всей вселенной.

Меж тем как я – добыча суеты,
Игралище её непостоянства, —
Во мне он вечен, вездесущ, как Ты,
Ни времени не знает, ни пространства.

Духовные силы Фета всегда распределялись поровну: их ему всегда хватало на сотворение материального мира и на художественное творчество. Поэтому у Фета жизненные успехи всегда сопутствуют поэтическим. Период выпуска сборников «Вечерние огни» (1883–1891) – это период необычайного творческого взлета Фета, но как раз теперь он достиг полной материальной независимости. Довольно быстрое продвижение по службе (Фет был исполнительным офицером) как радостное эхо отозвалось в его поэтической деятельности: с 1850 по 1856 г. он выпускает две книги стихов.

В это время активно формируется поэтика Фета, давшая жизнь его всепоглощающей романтической устремлённости. В основе этой поэтики – фетовская натурфилософия, выражающая зримые и незримые связи человека и природы. Стремясь охватить их во всем многообразии, Фет создаёт целые циклы стихотворений: то, что не удавалось полностью воплотить в одном, тут же переходило в другое стихотворение. Развитие одной темы – главное организующее начало фетовских циклов и прежде всего таких, ккк «Весна», «Лето», «Осень», «Снега», «Гадания», «Вечера и ночи», «Море». Пантеистические пейзажи Фета за счет циклизации сливаются вместе, образуя единый символический пейзаж, который выражает состояние человеческой души.

Это состояние характеризуется тем, что романтический герой Фета стремится слиться с запредельным. Только жизнь в запредельном дает возможность ему пережить состояние абсолютной свободы. Но в это запредельное человека ведёт природа. Растворяясь в природном мире, погружаясь в самые таинственные его глубины, герой Фета обретает способность видеть прекрасную душу природы. Она становится обителью фетовского героя. Вне этой обители он не может жить. Самый счастливый миг для него – ощущение полного духовного слияния с

Целый день спят ночные цветы,
Но лишь солнце за рощу зайдёт,
Раскрываются тихо листы,
И я слышу, как сердце цветёт.

1885

Цветение сердца – символ духовного соединения с природой, причем такого соединения, которое происходит как эстетическое переживание. Поэтому эстетизм становится определяющим признаком психологизма Фета. Он первопричина отчуждения героя от реального мира: чем сильнее захватывает его эстетическое переживание природы, тем дальше он уходит от реальности. Такое раздвоение и есть художественное проявление романтического «двоемирия».

Эстетизм, таким образом, образует основу лирической поэтики Фета. Поэтому во всех стихотворениях, в том числе и в сборнике Фета 1863 г., повествовательные усилия направлены на то, чтобы создать атмосферу эстетического переживания, когда человек начинает говорить на прекрасном языке природы: «Вся эта ночь у ног твоих / Воскреснет в звуках пес но пенья» («Как ярко полная луна…», 1859); «Но безмолвствует, пышно чиста, / Молодая владычица сада: / Только песне нужна красота, / Красоте же и песен не надо» («Только встречу улыбку твою…», 1873).

В.Ф. Лазурский справедливо назвал эту атмосферу эстетического переживания «сладостной». Соприкосновение с душой природы доставляет лирическому герою Фета высшее эстетическое наслаждение, как это происходит, например, в стихотворении «Цветы» (1858):

Сестра цветов, подруга розы,
Очами в очи мне взгляни,
Навей живительные грёзы
И в сердце песню зарони.

Последний стих как нельзя лучше подчёркивает эстетическое начало в восприятии природы: переживание как песня. Таким обращениям к природе в лирике Фета нет конца. «Распахни мне объятья твои, / Густолистный, развесистый лес!» – призывает поэт в стихотворении «Солнце нижет лучами в отвес…» (1863). Возникает всё тот же лейтмотив: ему хочется соединиться с лесом для того, чтобы «сладко вздохнуть». Чуть раньше в стихотворении «На стоге сена ночью южной» (1857) Фет показал, что «сонмы звёзд» могут вызывать у человека ощущение райского блаженства:

Земля, как смутный сон немая,
Безвестно уносилась прочь,
И я, как первый житель рая,
Один в лицо увидел ночь.

Бесконечно повторяющееся состояние лирического героя Фета – это состояние эстетической восторженности. Читатель как бы постепенно вовлекается в процесс переживаний, а затем и сам становится участником эстетического действия:

Как нежно содрогнулась грудь
Над этой тенью золотой!
Как к этим призракам прильнуть
Хочу мгновенною душой!

(«Тихонько движется мой конь…», 1862)

Восторженная привязанность к природе уводит героя Фета в мир красоты, что и предопределяет его романтическое отчуждение от земного бытия. Такой же властью над ним обладает и женская красота. Для него созерцание лика любимой женщины сродни бесконечному любованию природой: это вызывает не меньший (если не больший) эстетический восторг. В поэтике Фета символ такой «всепобедной красоты» – Венера Милосская. Её красота – это красота небесная: «Как много неги горделивой / В небесном лике разлилось!» («Венера Милосская», 1856). Подобное же впечатление у Фета и от «Сикстинской Мадонны» Рафаэля: «…подняв глаза, я уже ни на минуту не мог оторвать их

Между стихотворением и путевой прозой есть совпадение – эпитет «небесный». Всюду, где Фет говорит о высшем проявлении женской красоты, появляется этот символический эпитет, выполняющий одну смысловую функцию: женская красота подобна прекрасной душе природы. Наиболее сильно фетовская философия женской красоты воплощена в стихотворении («Пойми хоть раз тоскливое признанье…», 1857), где небесный мотив синонимически заменяется божественным:

Пойми хоть раз тоскливое признанье,
Хоть раз услышь души молящий стон,
Я пред тобой, прекрасное созданье,
Безвестных сил дыханьем окрылён…

Её пою, во прах упасть готовый.
Ты предо мной стоишь, как божество —
И я блажен; я в каждой муке новой
Твоей красы провижу торжество.

С опорой на эту философию красоты Фет создаёт целый цикл лирических посланий, адресованных женщинам: А.Л. Бржеской, С.А. Толстой, А.А. Олсуфьевой, Е.С. Хомутовой, Н.М. Сологуб, Л.И. Офросимовой, М.Н. Коншиной, М.Ф. Ванлярской. Главное связующее звено цикла – натурфилософские мотивы, позволяющие Фету и природу сделать символом женской красоты.

В 1860-е гг. приостанавливается развитие лирической поэтики Фета Стихов в ту пору он пишет мало. Но зато не прекращается становление фетовского художественного мира в целом, включая прозу и публицистику. Как раз в это время в творчестве Фета проза потеснила стихи, что существенно повлияло на дальнейшее развитие его романтической лирики.

С 1862 по 1871 г. в журналах «Русский вестник», «Литературная библиотека», «Заря» были опубликованы два самых крупных прозаических цикла Фета: «Из деревни» и «Записки о вольнонаёмном труде». Определяющее начало в циклах – публицистика, но вместе с тем это самая настоящая деревенская проза: циклы состоят из очерков, рассказов и даже новелл. Активное общение с писателями круга «Современника» не прошло для Фета даром, он многое освоил в этой беллетристической школе, что сказалось на художественно умелом построении циклов. Особенно был важен для Фета художественный опыт И.С. Тургенева как автора «Записок охотника», с которым поэта связывала многолетняя творческая дружба (Фет даже доверил Тургеневу редактировать свой третий сборник стихотворений 1856 г.).

Циклизация сближает поэзию и прозу Фета, но во всём остальном они расходятся по разным полюсам как художественные антиподы. Сам Фет их настойчиво разграничивал, полагая, что проза – язык жизни обыденной, а поэзия выражает жизнь человеческой души. Всё то, что отвергалось поэзией Фета (мутный поток жизни), без напряжения принималось его прозой. Романтический дуализм предопределил и раздвоенность его поэтики: в поэзии Фет следует романтической традиции, а в прозе – реалистической с опорой на «натуральную школу». Поэтому в повести Фета «Семейство Гольц» (1870) печальная история семьи спившегося ветеринарного врача Гольца представлена как бытовая драма.

Социальность характерна и для деревенских циклов Фета, она питает публицистический пафос Фета. Публицистика имеет двойную направленность: это экономическая защита своего помещичьего хозяйства и утверждение мысли о преимуществе вольнонаёмного труда. В первом случае Фетом декларируется мысль о том, что материальная независимость даёт и творческую независимость. Это было выражено не без публицистического заострения в послании «Тургеневу» (1864). Дом – это его крепость, где он спасается от суетного и враждебного мира:

Свершилось! Дом укрыл меня от непогод,
Луна и солнце в окна блещет,
И, зеленью шумя, деревьев хоровод
Ликует жизнью и трепещет.
Ни резкий крик глупцов, ни подлый их разгул
Сюда не посягнут. Я слышу лишь из салу
Лихого табуна сближающийся гул
Да крик козы, бегущей к стаду.

В публицистических циклах Фет создаёт охранную грамоту своему дому, но одновременно его волнуют и всеобщие проблемы, в частности вольнонаемный труд. По мысли Фета, такой труд есть идеал деятельности человека: «Такой труд, где рабочий напрягает свои силы чисто и единственно для себя, есть идеал вольного труда, идеал естественного отношения человека к труду». Вольнонаёмный труд создаёт такие условия, когда в человеческий мир вернётся утерянная «стройность». «При вольном труде стройность ещё впереди», – подчёркивал Фет, не забывая напомнить при этом, что «стройность» может возникнуть в результате свободного развития. Романтический образ свободы проникает в публицистику Фета и помогает ему в отрицании чрезмерной регламентации человеческого поведения: «Нередко вся мудрость воспитателя состоит в умении воздержаться от уничтожения временного безобразия воспитанника. Обрубите у молодой хвойки её корявые, низменные сучья. Лишив дерева необходимого питания воздухом, вы убьёте его. Подождите лет 40 и увидите стройный, могучий ствол с небольшой зелёной короной наверху».

Идею «стройности» Фет переносил и в нравственное воспитание человека. На её основе Фет создаёт свою концепцию морального просветительства, согласно которой человек обретает «стройность» жизненного поведения только тогда, когда дорожит своей честью и национальной культурой, о чём он пишет в статье «Два письма о значении древних языков в нашем воспитании», тематически примыкающей к деревенским циклам: «Честь – достояние высшего круга понятий, понятия о человеке. Бесчестный человек есть в то же время и бесчестный русский человек. Но русский, в душе француз, англичанин или швейцарец, – явление уродливое. Он – ничто – мертвец; океан русской жизни должен выкинуть его вон, как море выбрасывает свою мертвечину». В конечном итоге Фет настаивает на том, чтобы «стройностью была как в душе человека, так и в окружающем его мире. Это и есть, по Фету, идеал социального бытия, который можно достигнуть честным трудом и неустанным моральным просветительством.

Многообразная публицистическая проза Фета во многом подготовила заключительный этап его поэтического творчества (1870–1892). Образ мира, возникший как отражение идеи «стройности», соединившись с пессимистической доктриной A. Шопенгауэра, составит философскую основу поздней лирики Фета. Вся лирика периода «Вечерних огней» пронизана ощущением того, что человеческий мир, потеряв «стройность», неудержимо распадается на части. Отсюда и эволюция лирики Фета: если его поэзия 1840—1850-х гг. развивалась в полном согласии с гармонией, то с конца 1860-х гг. она художественно породнилась с дисгармонией. Даже любовная лирика Фета расстаётся с привычной мажорностью.

Всё больше тревоги, смятения и боли появляется в любовных стихотворениях. В известном смысле в этом повинен Л.Н. Толстой, который с начала 1870-х гг. сильнее всех влияет на творчество Фета. Частые встречи, философские беседы, жадное чтение новых произведений своего великого друга – всё это способствует подчинению поэтического сознания Фета влиянию Толстого. В письме от 9 марта 1877 г. он признаётся Толстому: «Вы, без всякого преувеличения, единственно для меня интересный человек и собеседник». Духовный диалог с Толстым – одно из самых важных событий последних двух десятилетий творческой жизни Фета.

В общении с Толстым для Фета всё было важно, но особенно выделял он для себя «Анну Каренину». «Прекрасно влюбился в Каренину», – признавался Фет, а потом ещё более важное признание: «Но невозможно, чтобы Каренина вышла замуж за Вронского и благодушествовала» (письмо Л.Н. Толстому от 12 марта 1877 г.). Направление мысли Фета понятно: в любви не может быть душевного спокойствия и благополучия, что совпадало ещё и с теми философскими обобщениями, которые он нашёл у Шопенгауэра. Здесь Фет столкнулся с трагическим пониманием любви, так как Шопенгауэр в своей «Метафизике любви» сравнивает любовную страсть с «демоном». Не меньшее влияние в этом отношении оказал и B.C. Соловьёв, с которым Фет сблизился в 1880-е гг. Фет как истину воспринял утверждение Соловьёва: любовь – это трагическое противоречие между «божественным» и «земным», т. е. «духовным» и «телесным».

Но лирика любви Фета не является производным от философии любви. Это не притесняет художественной естественности, потому что все отмеченные идеи органично сливались с фетовским умонастроением. В результате любовь в изображении Фета – олицетворение всех печалей, невзгод и треволнений, которыми преисполнено человеческое бытие. Поэтому преобладающая тональность любовной лирики Фета – трагическая:

Давно в любви отрады мало,
Без отзыва вздохи, без радости слёзы;
Что было сладко – горько стало,
Осыпались розы, рассеялись грёзы.

1891

Осыпавшаяся роза – определяющий символ в поздней лирике Фета, а этому символу сопутствуют символы угасания и умирания: закатное солнце, вечерняя заря, угасающий луч, гаснущий день, чёрная мгла. У Фета уже нет такого стихотворения на тему любви, где бы не заявил о себе какой-нибудь из этих символов. Подобные отражения наполняют и лирику пейзажную. Резко обозначается цветовая символика: изображение человеческой жизни окрашено в тёмные тона, а небесная жизнь воссоздаётся в ослепительно-ярком цветовом насыщении. Небо у Фета всегда пламенеет, оно озарено «нетленным закатом» («В вечер такой золотистый и ясный…», 1886). Цо контрасту с этим представлена земная жизнь как «тоскливый сон» («Одним толчком согнать ладью живую…», 1887).

Романтическая концепция жизни в поздней лирике Фета получает окончательное завершение. Любовь умирает, а без любви человеческий мир становится чужим, враждебным и страшным. Этот мотив в лирике Фета сформировался также под влиянием философии А. Шопенгауэра, философские сочинения которого поэт не только изучал, но и переводил (Фет перевёл такие трактаты Шопенгауэра, как «Мир как воля и представление», «О четвёртом корне закона достаточного основания», «О воле в природе»). Лирического героя Фета ещё больше угнетает тоска по иному миру, поэт даёт возможность ему жить в этом мире. Так в поэзии Фета возникает мотив полёта, на смысловой основе которого создаётся символический образ небесного мира:

Как нежишь ты, серебряная ночь,
В душе рассвет немой и тайной силы!
О! окрыли – и дай мне превозмочь
Весь этот тлен, бездушный и унылый!..

Мой дух, о ночь! как падший серафим,
Признал родство с нетленной жизнью звездной
И, окрылён дыханием твоим,
Готов лететь над этой тайной бездной.

Два противоположных мира у Фета всегда сопряжены, в результате чего возникает коллизия: земная жизнь олицетворяет смерть, небесная – жизнь. Эту коллизию Фет полностью воплотил в страшной фантасмагории «Никогда» (1879), где художественной доминантой проходит образ мёртвой земли (особенно в заключительных строках стихотворения): «А ты, застывший труп земли, лети, / Неся мой труп по вечному пути».

Нагнетание трагических мотивов рождает ещё одну метаморфозу: если раньше Фет в своей поэзии находил душевное успокоение и усладу, то теперь она его тревожит и мучит. Фет пишет трагические стихи, но одновременно старается избавиться от них, уходя в стихию ранней лирики, как это представлено в стихотворении «Ночь лазурная смотрит на скошенный луг…» (1892). Выбрал Фет и другой путь спасения: чтение стихов тех поэтов, которые по своей манере сближаются с первыми этапами его творческого пути. В знак благодарности за спасение он пишет исповедальное стихотворение «Поэтам» (1890):

В ваших чертогах мой дух окрылился,
Правду провидит он с высей творенья;
Этот листок, что иссох и свалился,
Золотом вечным горит в песнопенье.

Только у вас мимолетные грёзы
Старыми в душу глядятся друзьями,
Только у вас благовонные розы
Вечно восторга блистают слезами.

Художественный мир Фета выразился в музыкальности, разнообразных ритмах и звуках. Фет извлёк из силлабо-тонической системы все её ритмические потенциалы, совершенствуя метрические формы. Это художественное совершенство осуществилось за счёт поразительной согласованности метра и поэтического синтаксиса, когда почти каждая стопа имеет свой синтаксический аналог. В синтаксисе появляются особые ритмические доли, создающие дополнительный музыкальный эффект. В результате возникает собственно фетовская музыкальность, когда музыка, порождённая поэтическим словом, обретает способность жить вне этого слова.

Отсюда и определение стиля Фета как «напевного» (Б.М. Эйхенбаум). Обращался Фет и к античной системе стихосложения, выразительно воссоздавая гекзаметры. Представлена у него в фольклорных стихах и тоническая система стихосложения, что надо воспринимать как важный эксперимент в области акцентного стиха. Полные рифмы и самая разнообразная звукопись (от звукоподражания до звуковых оппозиций в трагических стихах) делают мир Фета именно звучащим миром, где мотивы и трагизм находятся в постоянной звуковой сочетаемости.

Значительна переводческая деятельность Фета, её диапазон очень широк: он переводил стихи античных и восточных поэтов, Гете, Шиллера, Гейне, Байрона, Шенье, Беранже, Мицкевича, трагедии Шекспира. В переводах Фет стремился максимально приблизиться к содержанию текста. Точность перевода – главное для Фета. «Конечно, перевожу буквально», – пишет он B.C. Соловьёву (14 апреля 1883 г.) в пору работы над стихами Горация. И так Фет мог бы сказать обо всех своих переводах. Причём поэт переводил только тех авторов, творчество которых ему было близко. Самоотверженно трудился Фет над переводом трагедии Гёте «Фауст», которую он воспринимал как отражение собственной духовной биографии.

В статье «О стихотворениях Ф. Тютчева» Фет писал: «Яркому поэтическому огню г. Тютчева суждена завидная будущность не только освещать, но и согревать грядущие поколения». И фетовскому «поэтическому огню» суждено вечное горение.

scroll